- к началу -

III

- Здоров, здоров! - весело крикнул навстречу входящим Зосимов. Он уже
минут с десять как пришел и сидел во вчерашнем своем углу на диване.
Раскольников сидел в углу напротив, совсем одетый и даже тщательно вымытый и
причесанный, чего уже давно с ним не случалось. Комната разом наполнилась,
но Настасья все-таки успела пройти вслед за посетителями и стала слушать.
Действительно, Раскольников был почти здоров, особенно в сравнении во
вчерашним, только был очень бледен, рассеян и угрюм. Снаружи он походил как
бы на раненого человека или вытерпливающего какую-нибудь сильную физическую
боль: брови его были сдвинуты, губы сжаты, взгляд воспаленный. Говорил он
мало и неохотно, как бы через силу или исполняя обязанность, и какое-то
беспокойство изредка появлялось в его движениях.
Недоставало какой-нибудь повязки на руке или чехла из тафты на пальце
для полного сходства с человеком, у которого, например, очень больно
нарывает палец, или ушиблена рука, или что-нибудь в этом роде.
Впрочем, и это бледное и угрюмое лицо озарилось на мгновение как бы
светом, когда вошли мать и сестра, но это прибавило только к выражению его,
вместо прежней тоскливой рассеянности, как бы более сосредоточенной муки.
Свет померк скоро, но мука осталась, и Зосимов, наблюдавший и изучавший
своего пациента со всем молодым жаром только что начинающего полечивать
доктора, с удивлением заметил в нем, с приходом родных, вместо радости, как
бы тяжелую скрытую решимость перенесть час-другой пытки, которой нельзя уж
избегнуть. Он видел потом, как почти каждое слово последовавшего разговора
точно прикасалось к какой-нибудь ране его пациента и бередило ее; но в то же
время он и подивился отчасти сегодняшнему умению владеть собой и скрывать
свои чувства вчерашнего мономана, из-за малейшего слова впадавшего вчера
чуть не в бешенство.
- Да, я теперь сам вижу, что почти здоров, - сказал Раскольников,
приветливо целуя мать и сестру, отчего Пульхерия Александровна тотчас же
просияла, - и уже не по-вчерашнему это говорю, - прибавил он, обращаясь к
Разумихину и дружески пожимая ему руку.
- А я так даже подивился на него сегодня, - начал Зосимов, очень
обрадовавшись пришедшим, потому что в десять минут уже успел потерять нитку
разговора с своим больным. - Дня через три-четыре, если так пойдет, совсем
будет как прежде, то есть как было назад тому месяц, али два... али,
пожалуй, и три? Ведь это издалека началось да подготовлялось... а?
Сознаетесь теперь, что, может, и сами виноваты были? - прибавил он с
осторожною улыбкой, как бы все еще боясь его чем-нибудь раздражить.
- Очень может быть, - холодно ответил Раскольников.
- Я к тому говорю, - продолжал Зосимов, разлакомившись, - что ваше
совершенное выздоровление, в главном, зависит теперь единственно от вас
самих. Теперь, когда уже с вами можно разговаривать, мне хотелось бы вам
внушить, что необходимо устранить первоначальные, так сказать, коренные
причины, влиявшие на зарождение вашего болезненного состояния, тогда и
вылечитесь, не то будет даже и хуже. Этих первоначальных причин я не знаю,
но вам они должны быть известны. Вы человек умный и, уж конечно, над собой
наблюдали. Мне кажется, начало вашего расстройства совпадает отчасти с
выходом вашим из университета. Вам без занятий оставаться нельзя, а потому
труд и твердо поставленная перед собою цель, мне кажется, очень бы могли вам
помочь.
- Да, да, вы совершенно правы... вот я поскорей поступлю в университет,
и тогда все пойдет... как по маслу...
Зосимов, начавший свои умные советы отчасти и для эффекта перед дамами,
был, конечно, несколько озадачен, когда, кончив речь и взглянув на своего
слушателя, заметил в лице его решительную насмешку. Впрочем, это
продолжалось мгновение. Пульхерия Александровна тотчас же принялась
благодарить Зосимова, в особенности за вчерашнее ночное посещение их в
гостинице.
- Как, он у вас был и ночью? - спросил Раскольников, как будто
встревожившись. - Стало быть, и вы тоже не спали после дороги?
- Ах, Родя, ведь это все только до двух часов было. Мы с Дуней и
дома-то раньше двух никогда не ложились.
- Я тоже не знаю, чем его благодарить, - продолжал Раскольников, вдруг
нахмурясь и потупясь. - Отклонив вопрос денежный, - вы извините, что я об
этом упомянул (обратился он к Зосимову), - я уж и не знаю, чем это я
заслужил от вас такое особенное внимание? Просто не понимаю... и... и оно
мне даже тяжело, потому что непонятно: я вам откровенно высказываю.
- Да вы не раздражайтесь, - засмеялся через силу Зосимов, -
предположите, что вы мой первый пациент, ну, а наш брат, только что
начинающий практиковать, своих первых пациентов, как собственных детей,
любит, а иные почти в них влюбляются. А я ведь пациентами-то не богат.
- Я уж не говорю про него, - прибавил Раскольников, указывая на
Разумихина, - а тоже, кроме оскорблений и хлопот, ничего от меня не видал.
- Эк ведь врет! Да ты в чувствительном настроении, что ли, сегодня? -
крикнул Разумихин.
Он увидал бы, если б был проницательнее, что чувствительного настроения
тут отнюдь не было, а было даже нечто совсем напротив. Но Авдотья Романовна
это заметила. Она пристально и с беспокойством следила за братом.
- Про вас же, маменька, я и говорить не смею, - продолжал он, будто
заученный с утра урок, - сегодня только мог я сообразить сколько-нибудь, как
должны были вы здесь вчера, измучиться в ожидании моего возвращения. -
Сказав это, он вдруг, молча и с улыбкой, протянул руку сестре. Но в улыбке
этой мелькнуло на этот раз настоящее неподдельное чувство. Дуня тотчас же
схватила и горячо пожала протянутую ей руку, обрадованная и благодарная. В
первый раз обращался он к ней после вчерашней размолвки. Лицо матери
осветилось восторгом и счастьем при виде этого окончательного и бессловного
примирения брата с сестрой
- Вот за это-то я его и люблю! - прошептал все преувеличивающий
Разумихин, энергически повернувшись на стуле. - Есть у него эти движения!..
"И как это у него все хорошо выходит, - думала мать про себя, - какие у
него благородные порывы, и как он просто, деликатно кончил все это вчерашнее
недоумение с сестрой - тем только, что руку протянул в такую минуту да
поглядел хорошо... И какие у него глаза прекрасные, и какое все лицо
прекрасное!.. Он собой даже лучше Дунечки... Но, боже мой, какой у него
костюм, как он ужасно одет!.. И так бы вот, так бы, кажется, и бросилась к
нему, и обняла его, и... заплакала, - а боюсь... какой-то он, господи!.. Вот
ведь и ласково говорит, а боюсь! Ну чего я боюсь?..."
- Ах, Родя, ты не поверишь, - подхватила она вдруг, спеша ответить на
его замечание, - как мы с Дунечкой вчера были... несчастны! Теперь, как уже
все прошло и кончилось и все мы опять счастливы, - можно рассказать.
Вообрази, бежим сюда, чтоб обнять тебя, чуть не прямо из вагона, а эта
женщина, - а, да вот она! Здравствуй, Настасья!.. Говорит она нам вдруг, что
ты лежишь в белой горячке и только что убежал тихонько от доктора, в бреду,
на улицу и что тебя побежали отыскивать. Ты не поверишь, что с нами было!
Мне как раз представилось, как трагически погиб поручик Потанчиков, наш
знакомый, друг твоего отца, - ты его не помнишь, Родя, - тоже в белой
горячке и таким же образом выбежал и на дворе в колодезь упал, на другой
только день могли вытащить. А мы, конечно, еще более преувеличили. Хотели
было броситься отыскивать Петра Петровича, чтобы хоть с его помощию...
потому что ведь мы были одни, совершенно одни, - протянула она жалобным
голосом и вдруг совсем осеклась, вспомнив, что заговаривать о Петре
Петровиче еще довольно опасно, несмотря на то "что все уже опять совершенно
счастливы".
- Да, да... все это, конечно, досадно... - пробормотал в ответ
Раскольников, но с таким рассеянным и почти невнимательным видом, что
Дунечка в изумлении на него посмотрела.
- Что бишь я еще хотел, - продолжал он, с усилием припоминая, - да:
пожалуйста, маменька, и ты, Дунечка, не подумайте, что я не хотел к вам
сегодня первый прийти и ждал вас первых.
- Да что это ты, Родя! - вскричала Пульхерия Александровна, тоже
удивляясь.
"Что он, по обязанности, что ли, нам отвечает? - подумала Дунечка, - и
мирится, и прощения просит, точно службу служит али урок затвердил".
- Я только что проснулся и хотел было идти, да меня платье задержало;
забыл вчера сказать ей... Настасье... замыть эту кровь... Только что теперь
успел одеться.
- Кровь! какую кровь? - встревожилась Пульхерия Александровна.
- Это так... не беспокойтесь. Это кровь оттого, что вчера, когда я
шатался несколько в бреду, я наткнулся на одного раздавленного человека...
чиновника одного...
- В бреду? Но ведь ты все помнишь, - прервал Разумихин.
- Это правда, - как-то особенно заботливо ответил на это Раскольников,
- помню все, до малейшей даже подробности, а вот поди: зачем я то делал, да
туда ходил, да то говорил? уж и не могу хорошо объяснить.
- Слишком известный феномен, - ввязался Зосимов, - исполнение дела
иногда мастерское, прехитрейшее, а управление поступками, начало поступков,
расстроено и зависит от разных болезненных впечатлений. Похоже на сон.
"А ведь это, пожалуй, и хорошо, что он меня почти за сумасшедшего
считает", - подумал Раскольников.
- Да ведь этак, пожалуй, и здоровые так же, - заметила Дунечка, с
беспокойством смотря на Зосимова.
- Довольно верное замечание, - ответил тот, - в этом смысле
действительно все мы, и весьма часто, почти как помешанные, с маленькою
только разницей, что "больные" несколько больше нашего помешаны, потому тут
необходимо различать черту. А гармонического человека, это правда, совсем
почти нет; на десятки, а может, и на многие сотни тысяч по одному
встречается, да и то в довольно слабых экземплярах...
При слове "помешанный", неосторожно вырвавшемся у заболтавшегося на
любимую тему Зосимова, все поморщились. Раскольников сидел, как бы не
обращая внимания, в задумчивости и с странною улыбкой на бледных губах. Он
что-то продолжал соображать.
- Ну, так что ж этот раздавленный? Я тебя перебил! - крикнул поскорей
Разумихин.
- Что? - как бы проснулся тот, - да... ну и запачкался в крови, когда
помогал его переносить в квартиру... Кстати, маменька, я одну
непростительную вещь вчера сделал; подлинно не в своем был уме. Я вчера все
деньги, которые вы мне прислали, отдал... его жене... на похороны. Теперь
вдова, чахоточная, жалкая женщина... трое маленьких сирот, голодные... в
доме пусто... и еще одна дочь есть... Может быть, вы бы и сами отдали, кабы
видели... Я, впрочем, права не имел никакого, сознаюсь, особенно зная, как
вам самим эти деньги достались. Чтобы помогать, надо сначала право такое
иметь, не то: "Crevez chiens, si vous n'etes pas contents!" - Он рассмеялся.
- Так ли, Дуня?
- Нет, не так, - твердо ответила Дуня.
- Ба! да и ты... с намерениями!.. - пробормотал он, посмотрев на нее
чуть не с ненавистью и насмешливо улыбнувшись. - Я бы должен был это
сообразить... Что ж, и похвально; тебе же лучше... и дойдешь до такой черты,
что не перешагнешь ее - несчастна будешь, а перешагнешь - может, еще
несчастнее будешь... А впрочем, все это вздор! - прибавил он раздражительно,
досадуя на свое невольное увлечение. - Я хотел только сказать, что у вас,
маменька, я прощения прошу, - заключил он резко и отрывисто.
- Полно, Родя, я уверена, все, что ты делаешь, все прекрасно! - сказала
обрадованная мать.
- Не будьте уверены, - ответил он, скривив рот в улыбку. Последовало
молчание. Что-то было напряженное во всем этом разговоре, и в молчании, и в
примирении, и в прощении, и все это чувствовали.
"А ведь точно они боятся меня", - думал сам про себя Раскольников,
исподлобья глядя на мать и сестру. Пульхерия Александровна, действительно,
чем больше молчала, тем больше и робела.
"Заочно, кажется, так ведь любил их", - промелькнуло в его голове.
- Знаешь, Родя, Марфа Петровна умерла! - вдруг выскочила Пульхерия
Александровна.
- Какая это Марфа Петровна?
- Ах, боже мой, да Марфа Петровна, Свидригайлова! Я еще так много об
ней писала тебе.
- А-а-а, да, помню... Так умерла? Ах, в самом деле? - вдруг
встрепенулся он, точно проснувшись. - Неужели умерла? Отчего же?
- Представь себе, скоропостижно! - заторопилась Пульхерия
Александровна, ободренная его любопытством, - и как раз в то самое время,
как я тебе письмо тогда отправила, в тот самый даже день! Вообрази, этот
ужасный человек, кажется, и был причиной ее смерти. Говорят, он ее ужасно
избил!
- Разве они так жили? - спросил он, обращаясь к сестре.
- Нет, напротив даже. С ней он всегда был очень терпелив, даже вежлив.
Во многих случаях даже слишком был снисходителен к ее характеру, целые семь
лет... Как-то вдруг потерял терпение.
- Стало быть, он вовсе не так ужасен, коли семь лет крепился? Ты,
Дунечка, кажется, его оправдываешь?
- Нет, нет, это ужасный человек! Ужаснее я ничего и представить не
могу, - чуть не с содроганием ответила Дуня, нахмурила брови и задумалась.
- Случилось это у них утром, - продолжала, торопясь, Пульхерия
Александровна. - После того она тотчас же приказала заложить лошадей, чтоб
сейчас же после обеда и ехать в город, потому что она всегда в таких случаях
в город ездила; кушала за обедом говорят, с большим аппетитом...
- Избитая-то?
- ... У ней, впрочем, и всегда была эта... привычка, и как только
пообедала, чтобы не запоздать ехать, тотчас же отправилась в купальню...
Видишь, она как-то там лечилась купаньем; у них там ключ холодный есть, и
она купалась в нем регулярно каждый день, и как только вошла в воду, вдруг с
ней удар!
- Еще бы! - сказал Зосимов.
- И больно он ее избил?
- Ведь это все равно, - отозвалась Дуня.
- Гм! А впрочем, охота вам, маменька, о таком вздоре рассказывать, -
раздражительно и как бы нечаянно проговорил вдруг Раскольников.
- Ах, друг мой, да я не знала, о чем уж и заговорить, - вырвалось у
Пульхерии Александровны.
- Да что вы, боитесь, что ль, меня все? - сказал он с искривившеюся
улыбкою.
- Это действительно правда, - сказала Дуня, прямо и строго смотря на
брата. - Маменька, входя на лестницу, даже крестилась от страху.
Лицо его перекосилось как бы от судороги.
- Ах, что ты, Дуня! Не сердись, пожалуйста, Родя... Зачем ты, Дуня! -
заговорила в смущении Пульхерия Александровна, - это я, вправду, ехала сюда,
всю, дорогу мечтала, в вагоне: как мы увидимся, как мы обо всем сообщим друг
другу... и так была счастлива, что и дороги не видала! Да что я! Я и теперь
счастлива... Напрасно ты, Дуня! Я уж тем только счастлива, что тебя вижу,
Родя...
- Полноте, маменька, - с смущением пробормотал он, не глядя на нее и
сжал ее руку, - успеем наговориться!
Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное
ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало
совершенно ясно и понятно, что он сказал сейчас ужасную ложь, что не только
никогда теперь не придется ему успеть наговориться, но уже ни об чем больше,
никогда и ни с кем, нельзя ему теперь говорить. Впечатление этой мучительной
мысли было так сильно, что он, на мгновение, почти совсем забылся, встал с
места и, не глядя ни на кого, пошел вон из комнаты.
- Что ты? - крикнул Разумихин, хватая его за руку.
Он сел опять и стал молча осматриваться; все глядели на него с
недоумением.
- Да что вы все такие скучные! - вскрикнул он вдруг, совсем неожиданно,
- скажите что-нибудь! Что в самом деле так сидеть-то! Ну, говорите же!
Станем разговаривать... Собрались и молчим... Ну, что-нибудь!
- Слава богу! А я думала, с ним что-нибудь вчерашнее начинается, -
сказала, перекрестившись, Пульхерия Александровна.
- Чего ты, Родя? - недоверчиво спросила Авдотья Романовна.
- Так, ничего, одну штуку вспомнил, - отвечал он и вдруг засмеялся.
- Ну, коль штуку, так и хорошо! А то и я сам было подумал... -
пробормотал Зосимов, подымаясь с дивана. - Мне, однако ж, пора; я еще зайду,
может быть... если застану...
Он откланялся и вышел.
- Какой прекрасный человек! - заметила Пульхерия Александровна.
- Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный... - заговорил
вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и с каким-то
необыкновенным до сих пор оживлением, - уж не помню, где я его прежде до
болезни встречал... Кажется, где-то встречал... Вот и этот тоже хороший
человек! - кивнул он на Разумихина, - нравится он тебе, Дуня? - спросил он
ее и вдруг, неизвестно чему, рассмеялся.
- Очень, - ответила Дуня.
- Фу, какой ты... свинтус! - произнес страшно сконфузившийся и
покрасневший Разумихин и встал со стула. Пульхерия Александровна слегка
улыбнулась, а Раскольников громко расхохотался.
- Да куда ты?
- Я тоже... мне надо.
- Совсем тебе не надо, оставайся! Зосимов ушел, так и тебе надо. Не
ходи... А который час? Есть двенадцать? Какие у тебя миленькие часы, Дуня!
Да что вы опять замолчали? Все только я да я говорю!..
- Это подарок Марфы Петровны, - ответила Дуня.
- И предорогие, - прибавила Пульхерия Александровна.
- А-а-а! какие большие, почти не дамские.
- Я такие люблю, - сказала Дуня.
"Стало быть, не женихов подарок", - подумал Разумихин и неизвестно чему
обрадовался.
- А я думал, это Лужина подарок, - заметил Раскольников.
- Нет, он еще ничего не дарил Дунечке.
- А-а-а! А помните, маменька, я влюблен-то был и жениться хотел, -
вдруг сказал он, смотря на мать, пораженную неожиданным оборотом и тоном, с
которым он об этом заговорил.
- Ах, друг мой, да! - Пульхерия Александровна переглянулась с Дунечкой
и Разумихиным.
- Гм! Да! А что мне вам рассказать? Даже мало помню. Она больная такая
девочка была, - продолжал он, как бы опять вдруг задумываясь и потупившись,
- совсем хворая; нищим любила подавать, и о монастыре все мечтала, и раз
залилась слезами, когда мне об этом стала говорить; да, да... помню... очень
помню. Дурнушка такая... собой. Право, не знаю, за что я к ней тогда
привязался, кажется за то, что всегда больная... Будь она еще хромая аль
горбатая, я бы, кажется, еще больше ее полюбил... (Он задумчиво улыбнулся.)
Так... какой-то бред весенний был...
- Нет, тут не один бред весенний, - с одушевлением сказала Дунечка.
Он внимательно и с напряжением посмотрел на сестру, но не расслышал или
даже не понял ее слов. Потом, в глубокой задумчивости, встал, подошел к
матери, поцеловал ее, воротился на место и сел.
- Ты и теперь ее любишь! - проговорила растроганная Пульхерия
Александровна.
- Ее-то? Теперь? Ах да... вы про нее! Нет. Это все теперь точно на том
свете... и так давно. Да и все-то кругом точно не здесь делается...
Он со вниманием посмотрел на них.
- Вот и вас... точно из-за тысячи верст на вас смотрю... Да и черт
знает зачем мы об этом говорим! И к чему расспрашивать? - прибавил он с
досадой и замолчал, кусая себе ногти и вновь задумываясь.
- Какая у тебя дурная квартира, Родя, точно гроб, - сказала вдруг
Пульхерия Александровна, прерывая тягостное молчание, - я уверена, что ты
наполовину от квартиры стал такой меланхолик.
- Квартира?.. - отвечал он рассеяно. - Да, квартира много
способствовала... я об этом тоже думал... А если б вы знали, однако, какую
вы странную мысль сейчас сказали, маменька, - прибавил он вдруг, странно
усмехнувшись.
Еще немного, и это общество, эти родные, после трехлетней разлуки, этот
родственный тон разговора при полной невозможности хоть об чем-нибудь
говорить, - стали бы, наконец, ему решительно невыносимы. Было, однако ж,
одно неотлагательное дело, которое так или этак, а надо было непременно
решить сегодня, - так решил он еще давеча, когда проснулся. Теперь он
обрадовался делу, как выходу.
- Вот что, Дуня, - начал он серьезно и сухо, - я, конечно, прошу у тебя
за вчерашнее прощения, но я долгом считаю опять тебе напомнить, что от
главного моего я не отступлюсь. Или я, или Лужин. Пусть я подлец, а ты не
должна. Один кто-нибудь. Если же ты выйдешь за Лужина, я тотчас же перестаю
тебя сестрой считать.
- Родя, Родя! Да ведь это все то же самое, что и вчера, - горестно
воскликнула Пульхерия Александровна, - и почему ты все подлецом себя
называешь, не могу я этого выносить! И вчера то же самое...
- Брат, - твердо и тоже сухо отвечала Дуня, - во всем этом есть ошибка
с твоей стороны. Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том, что ты,
кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву.
Совсем это не так. Я просто для себя выхожу, потому что мне самой тяжело; а
затем, конечно, буду рада, если удастся быть полезною родным, но в моей
решимости это не самое главное побуждение...
"Лжет! - думал он про себя, кусая ногти со злости. - Гордячка!
Сознаться не хочет, что хочется благодетельствовать! О, низкие характеры!
Они и любят, точно ненавидят... О, как я... ненавижу их всех!"
- Одним словом, я выхожу за Петра Петровича, - продолжала Дунечка, -
потому что из двух зол выбираю меньшее. Я намерена честно исполнить все,
чего он от меня ожидает, а стало быть, его не обманываю... Зачем ты так
сейчас улыбнулся?
Она тоже вспыхнула, и в глазах ее мелькнул гнев.
- Все исполнишь? - спросил он, ядовито усмехаясь.
- До известного предела. И манера, и форма сватовства Петра Петровича
показали мне тотчас же, чего ему надобно. Он, конечно, себя ценит, может
быть, слишком высоко, но я надеюсь, что он и меня ценит... Чего ты опять
смеешься?
- А чего ты опять краснеешь? Ты лжешь, сестра, ты нарочно лжешь, по
одному только женскому упрямству, чтобы только на своем поставить передо
мной... Ты не можешь уважать Лужина: я видел его и говорил с ним. Стало
быть, продаешь себя за деньги, и, стало быть, во всяком случае поступаешь
низко, и я рад, что ты, по крайней мере, краснеть можешь!
- Неправда, не лгу!.. - вскричала Дунечка, теряя все хладнокровие, - я
не выйду за него, не быв убеждена, что он ценит меня и дорожит мной; не
выйду за него, не быв твердо убеждена, что сама могу уважать его. К счастию,
я могу в этом убедиться наверное, и даже сегодня же. А такой брак не есть
подлость, как ты говоришь! А если бы ты был и прав, если б я действительно
решилась на подлость, - разве не безжалостно с твоей стороны так со мной
говорить? Зачем ты требуешь от меня геройства, которого и в тебе-то, может
быть, нет? Это деспотизм, это насилие! Если я погублю кого, так только себя
одну... Я еще никого не зарезала!.. Что ты так смотришь на меня? Что ты так
побледнел? Родя, что с тобой? Родя, милый!..
- Господи! До обморока довела! - вскричала Пульхерия Александровна.
- Нет, нет... вздор... ничего!.. Немного голова закружилась. Совсем не
обморок... Дались вам эти обмороки!.. Гм! да... что бишь я хотел? Да: каким
образом ты сегодня же убедишься, что можешь уважать его и что он... ценит,
что ли, как ты сказала? Ты, кажется, сказала, что сегодня? Или я ослышался?
- Маменька, покажите брату письмо Петра Петровича, - сказала Дунечка.
Пульхерия Александровна дрожащими руками передала письмо. Он с большим
любопытством взял его. Но прежде чем развернуть, он вдруг как-то с
удивлением посмотрел на Дунечку.
- Странно, - проговорил он медленно, как бы вдруг пораженный новою
мыслию, - да из чего я так хлопочу? Из чего весь крик? Да выходи за кого
хочешь!
Он говорил как бы для себя, но выговорил вслух и несколько времени
смотрел на сестру, как бы озадаченный.
Он развернул наконец письмо, все еще сохраняя вид какого-то странного
удивления; потом медленно и внимательно начал читать и прочел два раза.
Пульхерия Александровна была в особенном беспокойстве; да и все ждали
чего-то особенного.
- Это мне удивительно, - начал он после некоторого раздумья и передавая
письмо матери, но не обращаясь ни к кому в частности, - ведь он по делам
ходит, адвокат, и разговор даже у него такой... с замашкой, - а ведь как
безграмотно пишет.
Все пошевелились; совсем не того ожидали.
- Да ведь они и все так пишут, - отрывисто заметил Разумихин.
- Ты разве читал?
- Да.
- Мы показывали, Родя, мы... советовались давеча, - начала
сконфузившаяся Пульхерия Александровна.
- Это, собственно, судейский слог, - перебил Разумихин, - судейские
бумаги до сих пор так пишутся.
- Судейский? Да, именно судейский, деловой... Не то чтоб уж очень
безграмотно, да и не то чтоб уж очень литературно; деловой!
- Петр Петрович и не скрывает, что учился на медные деньги, и даже
хвалится тем, что сам себе дорогу проложил, - заметила Авдотья Романовна,
несколько обиженная новым тоном брата.
- Что ж, если хвалится, так и есть чем, - я не противоречу. Ты, сестра,
кажется, обиделась, что я из всего письма такое фривольное замечание извлек,
и думаешь, что я нарочно о таких пустяках заговорил, чтобы поломаться над
тобой с досады. Напротив, мне, по поводу слога, пришло в голову одно совсем
не лишнее, в настоящем случае, замечание. Там есть одно выражение: "пеняйте
на себя", поставленное очень знаменательно и ясно, и, кроме того, есть
угроза, что он тотчас уйдет, если я приду. Это угроза уйти - все равно что
угроза вас обеих бросить, если будете непослушны, и бросить теперь, когда
уже в Петербург вызвал. Ну, как ты думаешь: можно ли таким выражением от
Лужина так же точно обидеться, как если бы вот он написал (он указал на
Разумихина), али Зосимов, али из нас кто-нибудь?
- Н-нет, - отвечала Дунечка, оживляясь, - я очень поняла, что это
слишком наивно выражено и что он, может быть, только не мастер писать... Это
ты хорошо рассудил, брат. Я даже не ожидала...
- Это по-судейски выражено, а по-судейски иначе написать нельзя, и
вышло грубее, чем, может быть, он хотел. Впрочем, я должен тебя несколько
разочаровать: в этом письме есть еще одно выражение, одна клевета на мой
счет, и довольно подленькая. Я деньги отдал вчера вдове, чахоточной и
убитой, и не "под предлогом похорон", а прямо на похороны, и не в руки
дочери - девицы, как он пишет, "отъявленного поведения" (и которую я вчера в
первый раз в жизни видел), а именно вдове. Во всем этом я вижу слишком
поспешное желание меня размарать и с вами поссорить. Выражено же опять
по-судейски, то есть с слишком явным обнаружением цели и с поспешностью
весьма наивною. Человек он умный, но чтоб умно поступать - одного ума мало.
Все это рисует человека и... не думаю, чтоб он тебя много ценил. Сообщаю же
тебе единственно для назидания, потому что искренно желаю тебе добра...
Дунечка не отвечала; решение ее было еще давеча сделано, она ждала
только вечера.
- Так как же ты решаешься, Родя? - спросила Пульхерия Александровна,
еще более давешнего обеспокоенная его внезапным, новым, деловым тоном речи.
- Что это: "решаешься"?
- Да вот Петр Петрович-то пишет, чтобы тебя не было у нас вечером и что
он уйдет... коли ты придешь. Так как же ты... будешь?
- Это уж, конечно, не мне решать, а, во-первых, вам, если такое
требование Петра Петровича вас не обижает, а во-вторых, Дуне, если она тоже
не обижается. А я сделаю, как вам лучше, - прибавил он сухо.
- Дунечка уже решилась, и я вполне с ней согласна, - поспешила вставить
Пульхерия Александровна.
- Я решила просить тебя, Родя, настоятельно просить непременно быть у
нас на этом свидании, - сказала Дуня, - придешь?

- Приду.
- Я и вас тоже прошу быть у нас в восемь часов, - обратилась она к
Разумихину. - Маменька, я их тоже приглашаю.
- И прекрасно, Дунечка. Ну, уж как вы там решили, - прибавила Пульхерия
Александровна, - так уж пусть и будет. А мне и самой легче; не люблю
притворяться и лгать; лучше будем всю правду говорить... Сердись, не сердись
теперь Петр Петрович!